го количества башкирских земель, до неблагонадежности припущенников [Припущенниками называются те, которые за известную ежегодную или единовременную плату, по заключенному догов..
А теперь не то, - с глубоким вздохом прибавил дедушка, - теперь не велят кулижек палить. - Да нельзя же, дедушка, волю над лесом дать...
Бывало в простоте, в безмолвии вы жили, А нынче стали знать мазурку и кадрили. Ну, право, тяжкий грех, оставьте этот вздор; Смотрите, вот на вас составлен у:х собор...
Ребром ладони стерла пот с лица. Песок, который она уже перенесла сюда, возвышался внушительной горой. - Отгребаете песок? - Сколько ни отгребай, конца все равно нет. Проходя мимо него с пустыми бидонами, женщина слегка толкнула его в бок свободной рукой, как будто пощекотала. От неожиданности он отскочил в сторону, чуть не уронив лампу. Может быть, поставить ампу на землю и ответить женщине тем же? Он заколебался, не зная, как себя вести. В конце концов мужчина решил, что то положение, в котором он находится, самое выгодное. Изобразив на лице подобие улыбки, значения которой и сам не понимал, он неловкой походкой стал приближаться к женщине, снова взявшейся за лопату. Когда подошел, его тень захватила всю песчаную стену. - Не нужно, - сказала она не оборачиваясь, тяжело дыша. - До того как спустят корзины для песка, надо еще шесть бидонов перетащить. Мужчина нахмурился. Было неприятно, что с него как будто специально сбили, в общем-то наигранное, бодрое настроение. Но независимо от его воли что-то хлынуло в вены. Казалось, песок, прилипший к коже, проник в вены и изнутри погасил его возбуждение. - Может, я вам немного помогу? - Ничего... Не годится заставлять вас работать в первый день, даже немного. - В первый день?.. Опять о том же... Я пробуду здесь только одну ночь! - Да? -Ну конечно, я ведь работаю... Давайте, давайте лопату! - Ваша лопата вон там, но, может, не нужно... Действительно, под навесом недалеко от входа отдельно стояла лопата и два бидона из-под керосина с перевязанными ручками. Это наверняка их недавно сбросили сверху, когда кричали: "Еще для одного". Все было заранее приготовлено, и у него даже создалось впечатление, что они предугадали его намерения. Но ведь тогда он еще и сам не знал, что захочет помочь женщине. Все же он почувствовал себя униженным, и у него испортилось настроение. Ручка у лопаты была толстая, сучковатая, темная от долгого употребления - никакого желания за нее браться. - Ой, корзины уже у соседей! - восклкнула женщина, будто и не заметив его колебаний. Голос был радостный и доверчивый, совсем не такой, как раньше. В это время оживленные голоса людей, уже давно доносившиеся издалека, послышались совсем близко. Подряд повторялись ритмичные выкрики, иногда прерываемые громким шепотом вперемежку со сдавленным смехом. Ритм труда неожиданно приободрил его. В этом безыскусном мирке, наверное, не видят ничего особенного в том, что гость, остановившийся всего лишь переночевать, берет в руки лопату. Скорее даже его колебания показались бы здесь странными. Чтобы лампа не упала, он каблуком сделал для нее углубление в песке. - Копать, пожалуй, можно где угодно, лишь бы копать, верно? - Да нет, не где угодно.
... Никогда еще мне не было так мучительно тяжело не нарушить обет молчания, как в ту минуту, но потом я напомнил себе, по какой причине искал убежища, пытался скрыться от алчного мира. К тому же, надо признаться, эти двое были не так уж и далеки от истины. Как сказал мне мой директор распорядитель в тот день, когда я был уволен из фирмы: «Сейчас наблюдается одна из самых благоприятных тенденций к повышению курсов за всю историю биржи. Как же вы ухитрились потерять так много денег наших клиентов?» Мне нечего было ответить. Я вышел и направился по Уолл стрит в бар Слаттери.
— С добрым утречком, — сказал Слаттери. — Как обычно?
Как обычно? Сколько же времени я уже сижу здесь по утрам, читая «Джорнал» и накачиваясь «кровавой Мэри»?
— Слаттери, — ответил я, — позвольте задать вам один вопрос, по дружески: как по вашему, я уже превратился в пьяницу?
Он задумчиво посмотрел на меня и спросил:
— А что, это мешает вам на работе?
— Уже нет, — признал я.
Это почти все, что сохранилось у меня в памяти о том дне. Очнулся я в подсобке, лежа на животе рядом с ящиком, полным бутылок с надписью «Кана 20 20» на этикетках. С большим трудом, приложив немало усилий, я встал на колени и тщательно осмотрел одну из бутылок, в которой, судя по виду, было красное с оранжевым оттенком вино. Я отвинтил крышечку и выпил глоток. Внезапно я пришел к убеждению, что жидкость, находящаяся сейчас у меня во рту, сильно отдает смесью виноградного напитка «Кул Эйд» с аккумуляторной кислотой, хотя сам этой смеси ни разу в жизни не пробовал. Я выплюнул жидкость на пол и, шатаясь, поплелся в туалет прополоскать рот от скрипевшего на зубах осадка. Когда меня нашел Слаттери, я, уставившись в зеркало, сковыривал с зубов пятнышки, подозрительно напоминавшие частицы ржавчины. Слаттери уже закрывал заведение на ночь, но я, чувствуя неприятный вкус во рту, принялся молить о чашечке кофе. Он налил мне чашку за стойкой бара.
— Знаете что, — оказал он, когда я, обжигаясь, пытался отхлебнуть кофе, — наверно, вы не созданы для Уолл стрит. Гляжу я на вас тут по утрам и думаю, что хотите вы только одного: удрать с биржи...
