Однако старик снова вовратился. - Ну а теперь что вы собираетесь делать? - Да вот искать насекомых буду. Но ведь вы опоздали на последний автобус. - А здесь я нигде не мог бы переночевать? - Переночевать? В этой деревне? - В лице старика что-то дрогнуло. - Ну, если здесь нельзя, пойду в соседнюю. - Пойдете?.. - А я, в общем, никуда особенно не тороплюсь... - Нет, нет, ну зачем же вам затрудняться... - Старик стал вдруг услужливым и продолжал словоохотливо: - Сами видите, деревня бедная, ни одного приличного дома нет, но, если вы не против, я помогу, амолвлю за вас словечко. Не похоже, что он замышляет дурное. Они, наверное, чего-то опасаются, - может быть, ждут чиновника из префектуры, который должен приехать с проверкой. Теперь страхи их рассеялись, и они снова простые, приветливые рыбаки. - Буду чрезвычайно признателен. Конечно, отблагодарю вас. Я вообще очень люблю останавливаться в таких вот крестьянских домах.
Солне село, ветер немного утих. Мужчина бродил по дюне до тех пор, пока были различимы узоры, прочерченные на песке ветром. Улов, в общем, небогатый. Сверчок и белоусая уховертка из отряда прямокрылых. Солдатики и еще одно насекомое - он точно не помнил названия, но тоже разновидность солдатиков. Из жесткокрылыъх, которых искал, - только долгоносики. И не попалось ни одного экземпляра из семейства мух, которые, собственно, и были целью поездки. может быть, завтрашние трофеи принесут радость... От усталости перед глазами у него плавали какие-то тусклые блики света. Вдруг он непроизвольно остановился и стал всматриваться в поверхность темной дюны. Тут уж ничего не поделаешь: все, что двигалось, казалось ему шпанской мушкой. Старик, как и обещал, ждал его около правления артели. - Прошу прощения... - Да ну что вы. Только бы вам понравилось... В правлении, по-видимому, о чем-то совещались. Четверо или пятеро мужчин сидели кружком, слышался смех. Над крыльцом висело большое полотнище с надписью: "Будь верен духу любви к родине". Старик буркнул что-то - смех сразу прекратился. Как бы нехотя он пошел вперед, мужчина - за ним. Покрытая ракушками дорога ярко белела в сгущающихся сумерках. Наконец подошли к одной из ям, расположенных у самого гребня дюны. Здесь деревня кончалась. Они свернули вправо на узкую тропинку, ведущую от гребня вниз, через некоторое время старик нырнул в темноту, хлопнул в ладоши и громко крикнул: - Эй, бабка, где ты? Внизу, прямо под ногами, в кромешной тьме появился фонарь и послышалось: - Здесь, здесь... Лестница возле мешков. Действительно, эту кручу без лестницы не одолеешь. Три дома, как тот, внизу, можно, пожалуй, поставить один на другой; даже с лестницей нелегко туда добраться, склон почти отвесный, а ведь днем, он это ясно помнит, казался почти пологим.
... Как она здесь очутилась? Должно быть, приехала с своим мальчиком из чужого города и вдруг захворала. Хозяйку углов захватили еще два дня тому в полицию; жильцы разбрелись, дело праздничное, а оставшийся один халатник уже целые сутки лежал мертво пьяный, не дождавшись и праздника. В другом углу комнаты стонала от ревматизма какая-то восьмидесятилетняя старушонка, жившая когда-то и где-то в няньках, а теперь помиравшая одиноко, охая, брюзжа и ворча на мальчика, так что он уже стал бояться подходить к ее углу близко. Напиться-то он где-то достал в сенях, но корочки нигде не нашел и раз в десятый уже подходил разбудить свою маму. Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже начался вечер, а огня не зажигали. Ощупав лицо мамы, он подивился, что она совсем не двигается и стала такая же холодная, как стена. "Очень уж здесь холодно", — подумал он, постоял немного, бессознательно забыв свою руку на плече покойницы, потом дохнул на свои пальчики, чтоб отогреть их, и вдруг, нашарив на нарах свой картузишко, потихоньку, ощупью, пошел из подвала. Он еще бы и раньше пошел, да все боялся вверху, на лестнице, большой собаки, которая выла весь день у соседских дверей. Но собаки уже не было, и он вдруг вышел на улицу.
Господи, какой город! Никогда еще он не видал ничего такого. Там, откудова он приехал, по ночам такой черный мрак, один фонарь на всю улицу. Деревянные низенькие домишки запираются ставнями; на улице, чуть смеркнется — никого, все затворяются по домам, и только завывают целые стаи собак, сотни и тысячи их, воют и лают всю ночь. Но там было зато так тепло и ему давали кушать, а здесь — господи, кабы покушать! И какой здесь стук и гром, какой свет и люди, лошади и кареты, и мороз, мороз! Мерзлый пар валит от загнанных лошадей, из жарко дышащих морд их; сквозь рыхлый снег звенят об камни подковы, и все так толкаются, и, господи, так хочется поесть, хоть бы кусочек какой-нибудь, и так больно стало вдруг пальчикам. Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика.
Вот и опять улица, — ох какая широкая! Вот здесь так раздавят наверно; как они все кричат, бегут и едут, а свету-то, свету-то! А это что?..
