Не надо также пэй визит какой-нибудь старухе еврейке в ее шопе и сажать ее верхом на кассу, выгребая у нее на глазах дневную выручку. Но! Как говорится, мани не главное...
озьми, всякая называется "То да се -- 2000", норовя внушить мысль, что она де посвящена наиважнейшим вопросам, рассмотрение которых невесть почему было отложено на целую тысячу лет..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Окруженный непреодолимой стеной приветливости, я всегда был совершенно одинок. Дом только что построили, так что примерно половина из его восемнадцати квартир еще была не занята. Управляющий, сделав понимающее лицо, без всякой моей просьбы услужливо выбрал самую дальнюю квартиру на втором этаже, рядом с черной лестницей. Во всяком случае, внешне он был чрезвычайно услужлив. Квартира мне понравилась, хотя бы потому, что ее выбрали для меня специально. Разумеется, там была и ванная, а в самой комнате стояли, хотя и не особо изысканные, стол и два стула, и к тому же она в отличие от других квартир имела эркер, очень большой - почти как застекленная терраса. Черная лестница вела к стоянке для пяти-шести машин, и оттуда можно было выйти на другую улицу. Это, конечно, очень удобно и еще больше повышало ценность квартиры. Я должен был с самого начала все предусмотреть и потому тут же заплатил за три месяца вперед. Потом я попросил купить мне в ближайшем магазине постельные принадлежности. Управляющий, изображая безмерную радость, болтал без умолку, рассказывал, как хорошо устроена вентиляция, какая квартира солнечная. А покончив с этой темой, готов был начать рассказ уже о своей жизни. Но к счастью, ключ от квартиры, который он протянул, выскользнул из его пальцев и со звоном покатился по полу. Управляющий в замешательстве ретировался. Я вздохнул с облегчением... Как хорошо, если бы с людей всегда вот так легко можно было сдирать налет лжи.
x x x
Стемнело, стало невозможно разглядеть пальцы на руке, даже поднесенной к самому лицу. Комната, которая не знала еще человеческого тепла, была безжизненно холодной и неприветливой. Но она казалась мне лучше, чем приветливые люди. К тому же, с тех пор как случилось это несчастье, я больше всего полюбил темноту. Правда, как было бы хорошо, если б все люди на земле вдруг лишились глаз или забыли о существовании света. Наконец удалось бы достигнуть единодушия относительно формы. Все люди согласились бы, что хлеб - это хлеб, независимо от того, треугольный он или круглый... Да, вот, например, как было бы хорошо, если б та маленькая девочка, еще не видя меня, зажмурилась и услыхала только мой голос. Тогда, может быть, мы привыкли б друг к другу, стали друзьями - вместе ходили в парк, ели мороженое... И только потому, что всюду лез этот назойливый свет, девочка ошиблась, приняв треугольный хлеб не за хлеб, а за треугольник. То, что называют светом, само по себе прозрачно, но все предметы, попадая в его лучи, становятся непрозрачными. Однако свет все же существует, и тьма - это лишь строго ограниченная временем отсрочка исполнения приговора. Когда я открыл окно, в комнату, как клуб черного пара, ворвался пропитанный дождем ветер. Захлебнувшись им, я закашлялся, снял темные очки и вытер слезы.
...
- Ах!.. неужели?.. Боже ты мой!..
И восклицаниям и расспросам не было конца. Вера Антоновна как река
лилась, после длинного монолога требовала пить и выпивала залпом графин
квасу.
Фигура ее была так обширна, что нужно было дарить ей на два платья,
чтоб вышло одно. Прихотям Веры Антоновны не было конца. В доме, где
случалось ей прини" мать, она вмешивалась решительно во все: "Зачем люди
долго спят? зачем повар дурной квас сделал? зачем мало работают в девичьей?
У исправника-то люди с петухами встают, а у вас, Агафья Артемьевна, вместе с
барами: право, таких людей даже и у городничихи нет, а что она уж за
барыня!.."
Вера Антоновна заботилась очень о своем здоровьи; несмотря на страшную
полноту, она считала себя худенькою, и если ей говорили: "а вы, кажется,
поправились, Вера Антоновна", - она крестилась" и плевала, боясь глазу. -
Что это вы, как можно! - возражала она, - да мне платья стали широки!
Аппетит у ней превышал всякое вероятие. Ела она почти каждую минуту и
все находила, что отощала, - после ужина, на сон грядущий, съедала ежедневно
десяток яиц, сваренных вкрутую. Она их очень любила, но спала от них
неспокойно и со страху поднимала на ноги среди ночи весь дом. Ей все
чудились воры, готовые ограбить ее; а надобно знать, что она все свои
деньги, золотые вещи и ломбардные билеты возила с собою в тайном подвязном
кармане, которого не снимала даже и на ночь. К довершению всего Вера
Антоновна не разлучалась ни на минуту с двумя собачонками, гадкими и
паршивыми, которых звала очень прозаически: Сашка и Дунька. Имя последней,
как поговаривали в городе, было дано в пику Авдотье Петровне.
Мало-помалу вся аристократия уездного города оставила Авдотью Петровну;
она призывалась только в неожиданных и роковых случаях. И тогда разносился
слух по городу: "Слышали вы, какое несчастье случилось? за Авдотьей
Петровной должны были послать!..