Паскевич, в глазах которого Грибоедов обнаруживалмного столь недостохвального усердия, ходатайствовал о нем у государя.Грустно было нам всем разочароваться на счет этого даровитог..
него; во всяком немного выдающемся выражении физиономии, во всяком непозволительно резком очертании профиля мы готовы видеть всегда что-то зловещее, что-то враждебное нам, чад..
У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
Вы читаете «Совсем как человек», страница 2 (прочитано 1%)
Кобо Абэ
Но на что мне можно рассчитывать?
Во-первых, я даже представить себе не могу, каким образом эти записки
попадут к вам в руки. А если и попадут, вы сочтете их бредом сумасшедшего.
Сочтете, это уж точно. А если вы паче чаяния один из них? Тогда, наверное,
вы уже смеетесь над бедным шутом... Ну что ж, мне придется по-прежнему
терпеть эту бессмысленную муку. Так я расплачиваюсь за свою извечную
мягкотелость. Но враг вы мне или союзник - у меня нет иного выхода, и я
покидаю убежище самоутешения, чтобы смело взглянуть в лицо судьбе.
...Молю небо, чтобы записки эти попали к такому же ЧЕЛОВЕКУ, как я, к
ЧЕЛОВЕКУ в том смысле, какой имеет в виду любая энциклопедия, как это
понимает каждый!..
Впрочем, даже если мои надежды исполнились и эти записки читает ЧЕЛОВЕК,
у меня все же недостает оптимизма полагать, будто это обстоятельство само по
себе делает его моим союзником. Положение, в котором я очутился, до
крайности необыкновенное, пожалуй, даже и нелепое. И пусть вы, на мое
счастье, оказались ЧЕЛОВЕКОМ - я все равно сомневаюсь, окажусь ли я
ЧЕЛОВЕКОМ в вашем восприятии.
Но ведь только кривое зеркало всегда дает кривое изображение, это же
логика! Правильное изображение в кривом зеркале свидетельствовало бы о
нарушении логики. Возможно, где-то за пределами евклидова пространства
параллельные линии перестают быть параллельными, но поскольку наша жизнь
протекает в эмпирической сфере...
Ну, довольно. Излишние оправдания только усиливают подозрения и
выставляют меня в невыгодном свете. Я могу сколько угодно кичиться своим
здравомыслием - толку от этого будет мало. Пока же мне было бы достаточно,
если бы вы согласились признать кривое зеркало кривым.
Вот, например, вы. Если бы от вас потребовали представить вещественные
доказательства того, что вы являетесь подлинным ЧЕЛОВЕКОМ... наверняка вы бы
рассердились или рассмеялись. И правильно. То, что человек есть человек,
является неким изначальным условием, не требующим доказательств. Как аксиома
о параллельных. Аксиомы в отличие от теорем потому и аксиомы, что доказать
их невозможно. Состав крови, рентген и все такое - это лишь атрибутика,
которая имеет смысл только при наличии изначальной аксиомы.
А теперь представьте себе безумный суд, для которого любые словесные
объяснения логически неприемлемы. Суд безумный, но не настолько либеральный,
чтобы признавать невиновность на основании одного только голословного
отрицания вины. И вот вас привлекли в качестве подозреваемого, а судей могут
убедить лишь такие доказательства, которые можно пощупать руками.
... "Представьте себе", - говорю я. Нет, не для того, чтобы просить вас
быть моим адвокатом. Это было бы наглостью с моей стороны. Но если паче
чаяния вам будет уготована та же участь, тогда пусть вам придется претерпеть
такие же муки, чтобы в полной мере прочувствовать ее несправедливость!.
... Но, поскольку он посчитал данный вопрос
достаточно утомительным, и проявляя мало интереса в виду физического
разделения, на которое уже делались намеки, что теперь требовало его
внимания вплоть до полного исключения остальных его запросов, Блумсбери
решил не отвечать. Вместо этого он сказал: она выглядела, я считаю,
довольно привлекательно. Чудесно, признал Уиттл, а Хуберт добавил:
ошеломляюще, фактически.
Ах, Марта, давайк в постельку, будь паинькой. Отвянь, козел, я еще
Малларме на ночь не почитала. Ууу Марта, дорогуша, мы разве договаривались,
что наш паренек будет дрыхнуть всю ночь? когда телик заглох, а хозяина
стояк бьет - милую ждет. Отвали со своими пошлостями, сегодня вторник, сам
лучше меня знаешь. Но, Марта, голубушка, где же твоя любовь ко мне, о
которой мы твердили на погосте у моря в девятьсот и 38-м? Фи, Мистер
Елдакприглядывали б лучше за мусородробилкой, а то аж забилась уже вся.
Трубу бы прочистил! Марта, девочка моя, ты, моя сладенькая, нужна мне, ты.
Убери свои лапы, тампонная гадина, я задолбалась нянчиться с твоим поганым
хреном. Но Марточка, милая, помнишь стихи, ну в той книге, про "кроншнепово
нытье и гигантово мудье", в девятьсот и 38-м? коими освятили мы наш союз?
Когда это было, а теперь - это теперь, можешь и дальше бегать за этой
велосипедисточкой в трусах в обтяжку, если хочется свои старые мудья
размять. Ах, Марточка, при чем тут велосипедисточка, это ты мне сердечко
тормозишь. Держи свои грабли подальше от моей кормы, я из-за тебя страницу
залистнула.
Богатые девушки всегда выглядят хорошенькими, констатировал Уиттл, а
Хубер сказал: я уже это слышал. Деньжат, наверняка, оттяпала? спросил Уиттл.
Да, конечно, скупо ответил Блумсбери (не потерял ли он одновременно с
Мартой и свое, отнюдь не маленькое состояние, тысячи, а то и больше?).
Трудно было что-либо изменить, я полагаю, сказал Хубер. Его глаза, к
счастью, следившие за дорогой во время этого пассажа, были холодны, как
сталь. И тем не менее... начал Уиттл. И, чтоб компенсировать тебе хлопоты,
предположил Хуберт, ловко эдак, буханула все это на сберкнижку...