Вы читаете «Совсем как человек», страница 15 (прочитано 19%)
Кобо Абэ
Так я волей-неволей очутился на диване, а сумасшедший марсианин занял
стул возле двери.
Окна были завешены портьерами, но свет лампы был сильнее света, который
чуть просачивался сквозь щелки в портьерах на спину гостя. Я впервые
разглядел его лицо. Вопреки моим ожиданиям оно казалось слабовольным и
каким-то беспомощным. Длинная птичья шея, костлявый кадык, покрытый
пупырышками; тоскливо опущенные углы рта; впалые, с землистым оттенком щеки;
набрякшие веки, словно у больного базедовой болезнью... Впрочем, когда он
начинал смеяться, втягивая голову в плечи, выражение робости мгновенно
сменялось выражением такой наглости, что я невольно отворачивался.
Чтобы протянуть время, я закурил. Тогда он осторожными движениями, будто
хрупкую восковую палочку, размял и тоже сунул в зубы сигарету, после чего
расслабился и распластался на стуле, словно сушеная каракатица. С
наслаждением отдыхая от тяжести собственного тела, он испустил долгий вздох
и, раздувая ноздри, произнес:
- У вас отличная комната, сэнсэй, мне у вас нравится...
Ничего себе - отличная комната! Беспорядочные груды старых книг и
журналов... Клочки черновиков и карандашная стружка... Цветочный горшок,
приспособленный под пепельницу, и обсыпанный перхотью стол... О вкусах не
спорят, но подобные любезности явно не нуждаются в ответных репликах, и я
промолчал, продолжая попыхивать сигаретой.
- Отличная комната, отличная комната, отличная комната... - повторил он
несколько раз нараспев и вдруг, усевшись прямо, сказал: - И вы знаете,
сэнсэй, чем мне ваша комната нравится? Вот этим ее настроением, тем, что в
такой солнечный день у вас задернуты шторы... - Для землянина, наверное, это
просто грязная конура, но для марсиан это именно то, что требуется. Ваше
земное солнце слишком ярко для нас. Впрочем, еще хуже ваша чудовищная сила
тяжести... Вы ее, конечно, не замечаете, как воздух, но для организма,
прибывшего к вам из мира, где она составляет всего какие-то триста девяносто
дин, жить здесь то же самое, что в скоростном лифте, который стремительно
наращивает скорость. Нам снится ночами, как этот лифт прошибает потолок и
уносится на край Вселенной. Возникает ощущение ужасающего одиночества. Вы
знаете, у марсиан, живущих на Земле, неизбежно развиваются неврозы. Им
кажется, будто утрачена твердая почва под ногами. И в конечном счете они
начинают бояться открытого пространства, то, что противоположно так
называемой клаустрофобии... Вот почему мне так хорошо в этой атмосфере, в
этой комнате... Да, сэнсэй, вы отлично понимаете марсиан...
Надо же, какие бывают психи, думалось мне, но в то же время я, конечно,
не мог не поразиться его взгляду на тяготение и все прочее. Рассуждения его
не лишены вкуса и тонкости.
... «Я - дом, и мои ставни разболтались», - говорило его сознание. Он видел себя живым существом, которое заключено в скорлупу и пытается пробиться наружу. Чтобы избежать отвлекающего от мыслей разговора, он брал книгу и притворялся, что читает. Когда жена тоже начинала читать, он наблюдал за ней внимательно, упорно. Нос у нее такой-то, а глаза такие-то. У нее был свой привычный жест: когда она бывала поглощена страницами книги, ее рука тянулась к щеке, касалась ее и затем опять опускалась. Волосы у нее были не совсем в порядке. Со времени замужества и появления детей она перестала следить за собой. Когда она читала, ее тело оседало в кресле, точно мешок. Она была из тех, чья песенка уже спета. Ум Хью занят был только фигурой жены, но, в сущности, не касался женщины, сидевшей подле него. Так было и с детьми. Иногда, на одно мгновение, они становились для него живыми существами, такими же живыми, как его собственное тело. Потом на долгие промежутки времени они как будто отодвигались вдаль, как напевающий голос няни-негритянки. Как ни странно, негритянка всегда была для него чем-то действительно существующим. Он чувствовал между собой и ею какое-то взаимное понимание. Она была вне его жизни. Он мог смотреть на нее, как смотрят на дерево. Иногда вечером, когда няня уводила детей наверх и укладывала их спать, а он сидел с книгой в руках, притворяясь, что читает, старуха негритянка тихо проходила через комнату, направляясь в кухню. Она смотрела не на Уинифред, а на Хью. Он как будто подмечал какую-то странную нежность во взгляде ее старых глаз. «Я понимаю тебя, сын мой!» - казалось, говорили эти глаза. Хью имел твердое намерение во что бы то ни стало привести в порядок свою жизнь. «Ну и хорошо!» - мысленно произносил он, словно обращаясь к третьему лицу. Он был вполне уверен, что в комнате есть третье лицо и что оно находится в кем самом, внутри его тела. Он обращался к этому третьему лицу. «Да, вот сидит она, эта женщина, на которой я женат. У нее такой вид, словно она чего-то достигла в жизни», - думал он, будто говоря вслух. Иногда ему даже казалось, что он сказал это громко, и он быстро и пристально взглядывал на жену...
