До тех пор, пока ты сам не понял ее, пока не постиг во всей глубине, ты сможешь передать ее лишь немногими способами, лишь с посторонней помощью - машин, людей, птиц...
Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услал..
- Даже тогда никуда не годились,за ради Бога. - Чего ж вы здесь торчите? - Не думаю, что это удачный вопрос...
Вы читаете «Совсем как человек», страница 6 (прочитано 7%)
Кобо Абэ
Если бы летающие блюдца приземлились у нас, мы бы
постарались всеми силами выразить наше дружелюбие, решительно воздерживаясь
от опрометчивых поступков..."
И так далее.
3
Кажется, статья эта попалась мне на глаза в электричке, когда я
возвращался из радиостудии. У меня вдруг все похолодело внутри, я
почувствовал, будто что-то во мне вот-вот взорвется, и принялся вновь
перечитывать заметку. Строчки бикфордовым шнуром бежали перед глазами, и
едва я дочитал до конца, с ослепительной вспышкой грянул взрыв. Когда
взрывная волна достигла мозга, моя идея приняла отчетливую и ясную форму.
На первой же остановке я выскочил из электрички и бросился к ближайшей
телефонной будке. Наверное, мне не следовало пороть горячку. Наверное, надо
было вернуться в студию или поспешить домой, чтобы сперва набросать свой
план на бумаге. Во всяком случае, сначала следовало тщательно разработать
тактику, а потом уже звонить. Но ракета неумолимо мчалась к Марсу, посадка
предполагалась меньше чем через три недели, надежд у меня больше не
оставалось никаких, и мою душу распирало ненадежно загнанное вглубь
нетерпение. Да нет, дело было не только в этом. Я буквально гнулся под
сладкой тяжестью своей великолепной идеи. Мне не терпелось поскорее щелкнуть
по носу нашу чиновничью братию, а пуще всего я хотел успокоить жену и
вернуть в семью мир и спокойствие. Ибо несчастна жена, потерявшая веру в
мужа, но трижды несчастен муж, утративший доверие жены.
Когда в телефонной трубке отозвался голос моего мучителя, заведующего
редакционным отделом, я заговорил каким-то развязным тоном, удивившим меня
самого:
- Нашел. Придумал превосходный трюк. На той неделе и начнем. Форма,
стилистика - все будет совсем другое... поворот, так сказать, на сто
восемьдесят градусов...
- Погоди-ка, - перебил он меня скучающим насморочным голосом. - Ты же
знаешь, программа целиком доверена тебе...
- Да нет, вы послушайте сначала. Изменим все следующим образом... Короче,
например... Во вступлении ведущий зачитывает письмо, в котором к нам
обращаются за советом...
- Что это у тебя так шумит? Электричка, что ли?
- Шумит? Может быть, перезвонить из другого места?
- Послушай, разговор все-таки серьезный, давай как-нибудь без спешки...
- Спешить надо нам обоим, не одному мне. Ракета нас ждать не станет, сами
понимаете. Но это ничего, теперь все уладилось. Наш марсианин решительной
контратакой склонил чашу весов в нашу сторону. Итак, ведущий зачитывает
письмо... Пусть это будет, к примеру, проникновенная мольба некоей
добропорядочной матери семейства... Сейчас я вам его прочитаю.
... Decades passed. I no longer read Anderson, perhaps fearing I might have to surrender an admiration of youth. (There are some writers one should never return to.) But now, in the fullness of age, when asked to say a few introductory words about Anderson and his work, I have again fallen under the spell of Winesburg, Ohio, again responded to the half-spoken desires, the flickers of longing that spot its pages. Naturally, I now have some changes of response: a few of the stories no longer haunt me as once they did, but the long story "Godliness," which years ago I considered a failure, I now see as a quaintly effective account of the way religious fanaticism and material acquisitiveness can become intertwined in American experience. Sherwood Anderson was born in Ohio in 1876. His childhood and youth in Clyde, a town with perhaps three thousand souls, were scarred by bouts of poverty, but he also knew some of the pleasures of pre-industrial American society. The country was then experiencing what he would later call "a sudden and almost universal turning of men from the old handicrafts towards our modern life of machines." There were still people in Clyde who remembered the frontier, and like America itself, the town lived by a mixture of diluted Calvinism and a strong belief in "progress," Young Sherwood, known as "Jobby"--the boy always ready to work--showed the kind of entrepreneurial spirit that Clyde respected: folks expected him to become a "go-getter," And for a time he did. Moving to Chicago in his early twenties, he worked in an advertising agency where he proved adept at turning out copy. "I create nothing, I boost, I boost," he said about himself, even as, on the side, he was trying to write short stories. In 1904 Anderson married and three years later moved to Elyria, a town forty miles west of Cleveland, where he established a firm that sold paint. "I was going to be a rich man.... Next year a bigger house; and after that, presumably, a country estate." Later he would say about his years in Elyria, "I was a good deal of a Babbitt, but never completely one...
